Сельма Лагерлеф

Чудесная сказка

© Пронин Ю. А., илл., 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Каждый год в субботу накануне Пасхи флорентийские жители собираются на главной площади, чтобы увидеть, как горящая ракета в форме голубя взлетает в воздух и воспламеняет огромную деревянную повозку.

По легенде, ритуал сожжения повозки связан с именем флорентийца Паццино ди Раньери. Этот храбрый воин первым водрузил знамя крестоносцев над стенами Иерусалима. За это он получил в награду два камушка от Гроба Господня, которые стали использоваться для получения святого огня. Паццино доставил камушки и огонь, разожжённый с их помощью, на повозке из Иерусалима во Флоренцию. С тех пор камушки хранятся в церкви Святых Апостолов и каждый год, накануне Пасхи, священник зажигает с их помощью пасхальную свечу.

В старину огонь возили в повозке по всему городу, он должен был освятить и очистить улицы и дома флорентийцев. Со временем огонь превратился в большую свечу, а повозка – в девятиметровый, богато украшенный ковчег, который движется по улицам города в сопровождении музыкантов, знаменосцев и горожан, одетых в средневековые костюмы. Святой огонь везут из церкви Святых Апостолов в кафедральный собор, и там, во время богослужения, запускается горящая ракета в форме голубя. Она пересекает собор и падает на повозку, поджигая её.

Если ритуал проходит гладко, то город ждёт удача на весь год.

Текст легенды, обработанный Сельмой Лагерлёф, несколько отличается от традиционного флорентийского предания.

* * *

По мотивам известного сказочного цикла шведской писательницы Сельмы Лагерлёф (1858–1940) «Легенды о Христе», повествующего о жизни Спасителя, о том, как вера в Него чудесно преобразует и воскрешает человеческие души.

Много, много лет тому назад, когда Флоренция только что была провозглашена республикой, жил в ней человек по имени Раньеро ди Раньери. Отец его был оружейным мастером, и он хорошо знал ремесло своего отца, но не очень-то любил его.

Этот Раньеро отличался необыкновенной силой. О нём говорили, что железные доспехи он мог бы носить так же легко, как другой – шёлковую рубашку. Несмотря на молодость, он уже много раз доказывал свою силу. Однажды ему пришлось быть в одном доме, на чердаке которого было ссыпано зерно. Но зерна оказалось слишком много, и как раз тогда, когда Раньеро был в доме, одна из чердачных балок надломилась, и на потолке появилась трещина. Все выбежали на улицу. Все, кроме Раньеро. Он поднял руки и поддерживал потолок до тех пор, пока люди не натаскали балок и жердей, чтобы подпереть его.

Раньеро слыл также величайшим храбрецом, какой когда-либо жил во Флоренции. Любил он и подраться. Как только с улицы доносился шум, он тут же бросался вон из мастерской: а вдруг это драка, и он сможет принять в ней участие?! А подраться он любил, и одинаково охотно сражался и с одетыми в железные латы рыцарями, и с простыми поселянами. Как бешеный, он кидался в бой, не считая, сколько у него противников.

В то время молодая республика Флоренция была ещё не особенно сильна. Население её состояло главным образом из прядильщиков и ткачей, которые больше всего хотели мирно жить и трудиться. В городе было немало даровитых людей, но они не были воинственны и славу для себя видели в том, чтобы установить во Флоренции наилучшие законы и порядок.

Раньеро мечтал: вот бы родиться в стране, управляемой королём, который собирал бы вокруг себя храбрых воинов. В такой стране он, без сомнения, стяжал бы великую славу, добился всяческих почестей и достиг высокого положения.

Раньеро был хвастлив и криклив, жесток с животными, груб со своей женой и неуживчив с людьми. Его можно было бы назвать красивым, если бы несколько глубоких шрамов не безобразили его лица. Его решения были обычно быстрыми и потому не всегда продуманными, а поступки, хотя часто необузданные, говорили о широкой натуре.

Раньеро был женат на Франческе, дочери Джакопо дель Уберти, мудрого и влиятельного человека.

Джакопо не очень-то хотелось выдавать свою дочь за такого буяна, как Раньеро, и он изо всех сил противился этому браку. Но ему пришлось уступить: любимая дочь заявила, что никогда не выйдет замуж ни за кого другого.

Когда Джакопо дал, наконец, своё согласие, он обратился к Раньеро со следующими словами:

– По моим наблюдениям, таким мужчинам, как ты, легче приобрести любовь женщины, чем сохранить её. Поэтому я хочу взять с тебя обещание: если моя дочь пожелает вернуться ко мне, ты по первому слову отпустишь её.

Франческа возразила: это условие совершенно излишне – они с Раньеро так любят друг друга, что ничто не в силах их разлучить. Конечно, Раньеро тотчас же дал такое обещание.

– Можешь не сомневаться, Джакопо, – сказал он. – Я не буду удерживать у себя женщину, которая вздумает уйти от меня.

Франческа вошла в дом Раньеро, и на первых порах всё у них шло хорошо. Спустя несколько недель после свадьбы Раньеро вздумал поупражняться в стрельбе в цель. Несколько дней подряд он стрелял в картину, висевшую на стене. Скоро Раньеро пристрелялся и бил без промаха. Под конец ему захотелось попробовать свою меткость на какой-нибудь более трудной цели. Он стал подыскивать мишень, но ничего подходящего не находилось. И тут его взгляд упал на перепела, висевшего в клетке над воротами. Птица принадлежала Франческе, и она очень любила её. Но Раньеро приказал слуге отворить клетку. Перепел взвился в воздух, и он застрелил его на лету.

Этот выстрел показался ему очень удачным, он хвалился им перед каждым, кто только готов был его слушать.

Когда Франческа узнала, что Раньеро убил её любимую птицу, она побледнела и посмотрела на него широко раскрытыми глазами. Она недоумевала, как мог он так огорчить её. Но всё же простила его и продолжала любить по-прежнему.

Некоторое время всё опять шло хорошо. Джакопо, отец Франчески, был ткачом. У него была большая мастерская, и он всегда имел много заказов.

И вот Раньеро показалось, будто в мастерской Джакопо примешивают в лён пеньку. Он стал обсуждать это со всеми, и вскоре по городу поползли сплетни.

Дошли они и до Джакопо. Чтобы положить конец разговорам, он тотчас предложил нескольким ткачам исследовать его пряжу и ткани. Те нашли, что всё это был чистейший лён. Только в одном тюке, предназначавшемся для вывоза из Флоренции, оказалась небольшая примесь.

Джакопо заявил: очевидно, это дело рук одного из его подмастерьев. Но он сам понимал, как трудно будет заставить всех поверить этому. Он всегда славился своей честностью, и тяжело было ему сознавать, что имя его запятнано.

Раньеро же гордился тем, что ему удалось раскрыть мошенничество, и похвалялся этим даже при Франческе.

Она была глубоко опечалена и удивлена, как и тогда, когда он убил её любимую птичку. День и ночь она думала о поступках мужа, и в какой-то момент ей вдруг показалось: она видит перед собой свою любовь, и эта любовь подобна большому куску блестящей золотистой ткани. Она видела, как велика и чудесна эта любовь. Но с одного конца кусок ткани был отрезан, и она уже не казалась такой великолепной, как прежде.

Впрочем, она была ещё очень велика и очень красива, и Франческа подумала: «Моей любви, наверное, хватит на всю мою жизнь. И конца ей никогда не будет».

Прошло ещё некоторое время, она и Раньеро были так же счастливы, как и в самом начале их жизни.

У Франчески был брат по имени Таддео. Он ездил в Венецию по торговым делам и купил себе там одежду из шёлка и бархата. Возвратившись в родной город, он стал ею хвастаться. Но во Флоренции не было принято одеваться роскошно, поэтому многие смеялись над ним.

Однажды вечером Таддео и Раньеро зашли вместе в таверну. На Таддео был зелёный плащ с собольей опушкой и фиолетовый камзол. Раньеро подпоил шурина и, когда тот заснул, снял с него плащ и повесил его на пугало, стоявшее в огороде.

Когда Франческа услышала об этом, гнев снова охватил её. И тотчас же она увидела перед собой кусок золотистой ткани, изображавшей её любовь, и ей показалось, что ткань эта всё уменьшается, так как Раньеро сам отрезает от неё кусок за куском.

И всё же между ними снова установился мир.

Казалось, всё шло хорошо, но Франческа уже не была так счастлива, как раньше. Она постоянно ожидала, что Раньеро опять совершит какой-нибудь поступок, который нанесёт рану её любви.

И долго ей ждать не пришлось, потому что Раньеро никогда не мог жить спокойно. Ему хотелось, чтобы о нём постоянно говорили, чтобы неустанно удивлялись его смелости и отваге.

Одну из башен флорентийского собора – тогда он был гораздо ниже теперешнего – украшал большой тяжёлый щит, повешенный кем-то из предков Франчески. Говорили, что такого тяжёлого щита не было ни у кого во всей Флоренции. Весь род Уберти гордился тем, что один из его представителей смог подняться на башню и повесить там этот щит.

Но вот однажды Раньеро снял щит, пристроил его на спине и спустился вниз.

Когда Франческа узнала об этом, она впервые высказала Раньеро то, что её мучило, и попросила его не унижать тот род, к которому она принадлежит. Раньеро страшно рассердился: он ожидал, что она будет восхвалять его за этот подвиг.

– Я давно заметил, что ты не радуешься моим успехам, а думаешь только о своей родне, – заявил он.

– Я думаю совсем о другом, – с грустью сказала Франческа. – И это другое – моя любовь. Я не знаю, что станет с ней, если ты будешь и дальше так поступать.

С этого времени они часто ссорились, так как Раньеро продолжал делать то, что глубоко печалило Франческу.

В мастерской Раньеро был подмастерье, тщедушный и хромой. Он любил Франческу ещё тогда, когда она жила в доме отца, и продолжал любить её и после замужества. Раньеро, знавший об этом, частенько потешался над ним, особенно когда они все вместе сидели за столом. В конце концов, несчастный, не в силах выносить насмешек в присутствии Франчески, кинулся однажды на Раньеро с кулаками. Но тот только презрительно усмехнулся и ногой отшвырнул его в сторону. Бедняга не смог пережить такого унижения и повесился.

К тому времени, когда это случилось, Раньеро и Франческа прожили вместе около года. Франческе по-прежнему её любовь представлялась в виде блестящей, драгоценной ткани, но теперь, увы, обрезанной со всех сторон. Осталась едва ли половина того, что было вначале.

Увидев это, молодая женщина испугалась и подумала: «Если я ещё хотя бы год останусь с Раньеро, он окончательно уничтожит мою любовь. И тогда я стану настолько же несчастна, насколько до сих пор была счастлива».

Она решила покинуть дом Раньеро и вернуться к своему отцу, чтобы никогда не наступил тот день, когда она возненавидит мужа так же сильно, как ещё и теперь любила его.

Джакопо Уберти, как и все его подмастерья, сидел за своим ткацким станом и работал. Увидев входящую в его дом Франческу, он подумал: «Наконец-то случилось то, чего я давно ждал» – и радушно приветствовал свою дочь. Он тотчас же велел своим людям прекратить работу, вооружиться и запереть дом.

Затем Джакопо отправился к Раньеро. Он застал его в мастерской.

– Моя дочь вернулась сегодня ко мне и просила позволения жить снова под моим кровом, – сказал он своему зятю. – Надеюсь, что ты, как обещал когда-то, не станешь принуждать её возвратиться.

Раньеро отнёсся к случившему не особенно серьёзно и ответил спокойно:

– Если б я даже и не давал тебе никакого обещания, я не стал бы требовать обратно женщину, не желающую быть моей.

Он знал, как сильно любит его Франческа, и говорил себе: «Ещё вечер не наступит, как она снова будет здесь».

Но Франческа не явилась ни в тот день, ни на следующий.

На третий день Раньеро вышел из дому и пустился в погоню за двумя разбойниками, давно уже беспокоившими флорентийских купцов. Он догнал их, связал и привёл во Флоренцию.

Два-три дня он просидел спокойно, дожидаясь, когда об этом его подвиге станет известно всему городу. Но вышло не так, как он надеялся, – его удальство не вернуло ему Франческу.

Закон позволял Раньеро принудить Франческу вернуться в его дом, – и ему очень хотелось бы этого, – но как быть с данным им обещанием? Жить же в одном городе с женой, которая его покинула, ему казалось постыдным, и он уехал из Флоренции.

Сначала Раньеро нанялся в солдаты, а вскоре сам сделался предводителем отряда наёмников. Он участвовал во многих битвах, служил многим государям и приобрёл большую известность как военачальник. Сбылось всё, о чём он когда-то мечтал: император посвятил его в рыцари, он стал наконец вельможей.

Уезжая из Флоренции, он дал обет пред статуей святой Мадонны в соборе присылать в дар Пресвятой Деве всё самое дорогое и самое прекрасное, что добудет в бою. И действительно, у подножия этой статуи постоянно можно было видеть драгоценные приношения Раньеро.

Раньеро знал таким образом, что подвиги его известны в родном городе, и удивлялся, почему Франческа дель Уберти не возвращается к нему – ведь он достиг так многого.

В это время немало рыцарей по призыву Папы приняли участие в Крестовом походе за освобождение Гроба Господня. Среди них был и Раньеро. Взяв крест, он отправился на Восток. Раньеро надеялся завоевать себе там замки и владения и главное – совершить такие блистательные подвиги, что Франческа снова полюбит его и вернётся к нему.

В ночь после взятия Иерусалима в лагере крестоносцев, раскинувшемся у стен города, царило бурное веселье. Почти в каждом шатре поднимались кубки с вином и далеко вокруг разносились громкие крики и раскаты хохота.

Но пожалуй, особенно шумное пирование шло в шатре Раньеро ди Раниери. Вино лилось рекой. Слуги едва успевали наполнять кубки.

И то сказать: у Раньеро, более чем у кого-либо, был повод праздновать победу, потому что в этот день он отличился, как никогда. Утром, при взятии Иерусалима приступом, он первым, рядом с Готфридом Бульонским, ступил на городские стены и вечером перед всем войском его чествовали за храбрость.

Когда кончились грабёж и резня, крестоносцы во власяницах и с незажжёнными восковыми свечами в руках вошли в храм Гроба Господня. Готфрид объявил Раньеро, что ему разрешается первому зажечь свою свечу от священного пламени, горящего перед гробом Спасителя. Раньеро подумал, что этим Готфрид хочет показать, что считает его самым храбрым во всем войске, и очень обрадовался подобной награде за свои подвиги.

Около полуночи, когда у Раньеро и его гостей веселье было в самом разгаре, в его шатёр вошёл шут в сопровождении двух музыкантов. Он расхаживал по всему стану и забавлял воинов своими выдумками. Шут попросил у Раньеро позволения рассказать смешную историю.

Раньеро знал, этот шут славится как большой выдумщик, и охотно согласился выслушать его рассказ.

– Случилось однажды, – начал шут, – что Господь и апостол Пётр целый день просидели на самой высокой башне райской твердыни и всё смотрели и смотрели оттуда на землю. А там происходило столько всего… у них не было времени даже словечком перекинуться друг с другом. Господь сидел спокойно, но апостол Пётр то хлопал от радости в ладоши, то отворачивался с отвращением. То смеялся и ликовал, то плакал и сокрушался. Наконец, когда день уже клонился к вечеру и сумерки спускались над раем, Господь обернулся к апостолу Петру и сказал: теперь он, по-видимому, доволен и должен радоваться.

– Чему это я должен радоваться? – запальчиво спросил апостол Пётр.

– Ну как же, – кротко ответил Господь. – Думаю, ты доволен тем, что видел сегодня.

– Да, правда, – горячо отозвался Пётр, – в течение многих лет я сетовал, что Иерусалим находится во власти неверных, но после всего, что я увидел сегодня, думаю, лучше, если бы всё оставалось по-прежнему.

Раньеро понял: шут говорит о том, что произошло в этот день. И он, как и другие рыцари, стал внимательнее прислушиваться к рассказу.

– С этими словами, – продолжал шут, обводя рыцарей лукавым взглядом, – апостол Пётр перегнулся через край зубчатой башни и указал Господу на город на вершине высокой скалы, поднимавшейся из горной лощины. «Видишь Ты там груды трупов, – сказал он, – видишь Ты кровь, заливающую улицы, видишь нагих, несчастных пленников, стонущих среди ночной стужи, видишь Ты все эти дымящиеся пожарища?»

Господь молчал, и апостол Пётр продолжал сокрушаться. Он говорил, что, хотя много раз негодовал на этот город, однако никогда не желал ему такого несчастья, какое теперь обрушилось на него.

Тогда Господь нарушил молчание и попытался возразить: «Не можешь же ты отрицать, – проговорил Он, – что христианские рыцари с величайшей отвагой шли на гибель».

Тут одобрительные возгласы прервали речь шута, но тот поспешил призвать всех к молчанию.

– Не перебивайте меня! – воскликнул он. – Теперь я забыл, на чём остановился… Да, кажется, я хотел сказать, что апостол Пётр отёр слёзы, выступившие у него на глазах и мешавшие ему видеть. «Я не мог представить, что они окажутся свирепыми, как дикие звери, – сетовал он. – Весь день они убивали и грабили. Не понимаю, как мог Ты позволить себя распять, чтобы приобрести потом таких последователей».

Рыцарям понравилась шутка, и они громко рассмеялись.

– Неужели, шут, апостол Пётр так гневался на нас? – крикнул один из них.

– Замолчите! Послушаем лучше, не стал ли Господь защищать нас! – подхватил другой.

– Нет, Господь долго оставался безмолвен, – отозвался шут. – Он знал с давних пор, что, если апостол Пётр дал волю своему гневу, ему не стоит перечить. Апостол Пётр продолжал горячиться: пусть Господь даже не говорит, что все эти рыцари вспомнили наконец-то, в какой они прибыли город, и, босоногие, в покаянных одеждах, отправились в храм. О таком покаянии не стоит и толковать. Затем апостол Пётр снова перегнулся через край зубчатой башни и указал Господу на Иерусалим и христианский лагерь у его стен. «Видишь Ты, – сказал он, – как Твои рыцари празднуют победу?»

И Господь увидел, что повсюду в стане шло буйное веселье. Рыцари и воины сидели и смотрели на пляски сирийских танцовщиц. Полные чаши ходили кругом, пирующие бросали кости, деля между собой военную добычу, и…

– … и слушали шутов, рассказывающих глупые истории, – подхватил Раньеро. – Может быть, и это большой грех?

Шут засмеялся и кивнул ему головой, как бы говоря: «Погоди, я тебе отплачу». Но тут же снова потребовал тишины:

– Не прерывайте меня! Бедному шуту так легко забыть, что он хочет сказать… Да, так вот: апостол Пётр самым строгим голосом спросил Господа, неужели тот считает, что эти люди своими делами возвеличивают Его имя? «В своей отчизне они были разбойниками и убийцами, – сказал апостол Пётр. – Такими же остались и теперь. И лучше бы Ты не допустил этого похода. Ничего хорошего из него не выйдет».

– Ну, ну, шут! – предостерегающе бросил Раньеро.

Но шут, по-видимому, считал для себя вопросом чести испытать, когда же наконец кто-нибудь вскочит и вышвырнет его вон. И он бесстрашно продолжал:

– Господь только опустил голову, словно признаваясь, что Его постигла справедливая кара. Но вдруг порывисто наклонился вперёд и стал внимательно к чему-то присматриваться. Апостол Пётр тоже заглянул вниз. «На что это Ты смотришь?» – спросил он.

Шут очень живо представил всё это в лицах. Рыцари, казалось, увидели перед собой и Господа, и апостола Петра, и вместе с ним спрашивали себя, что это Господь заметил.

– Господь отвечал: там нет ничего особенного, – возобновил шут свой рассказ, – но всё-таки продолжал смотреть вниз. Апостол Пётр взглянул туда, куда был устремлён взор Господа, и увидел большой шатёр, у входа в который высились воткнутые на длинные копья сарацинские головы. Внутри же были во множестве навалены великолепные ковры, золотая посуда и драгоценное оружие, награбленное в святом городе. Здесь же сидели несколько рыцарей и осушали кубки. Словом, всё было, как в остальных шатрах лагеря.

Но разница, однако, была: в этом шатре шумели и пили больше, чем в других. Апостол Пётр недоумевал: почему Господь, глядя на эту картину, так доволен, почему радость светится в Его очах. Никогда, кажется, апостол не видывал пиршества, где склонялось бы над столом столько суровых и страшных лиц. Тот же, кто был здесь хозяином и сидел во главе стола, был ужасней всех других. Это был человек лет тридцати пяти, очень высокий и крупный, с медно-красным лицом, изборождённым рубцами и шрамами, с громадными кулаками и оглушительным голосом.

Здесь шут смолк на минуту, как бы боясь продолжать своё повествование, но и Раньеро, и всех других забавлял этот рассказ о них самих, и они только посмеялись над его дерзостью.

– Смелый ты малый! – заметил Раньеро. – Посмотрим, куда ты гнёшь!

– Наконец, – продолжал шут, – Господь произнёс несколько слов, и апостол Пётр понял, чему Он радуется. Господь спросил апостола Петра: Ему кажется или действительно возле одного из рыцарей стоит зажжённая свеча.

Раньеро вздрогнул при этих словах. Сначала он рассердился и потянулся было за тяжёлой кружкой, чтобы швырнуть её в лицо рассказчику, но сдержался, желая послушать, будет ли тот хвалить его или порицать.

– Тогда апостол Пётр увидел, – продолжал шут, – что, хотя весь шатёр был освещён факелами, возле одного рыцаря действительно стояла зажжённая восковая свеча. Эта большая, толстая свеча могла гореть целые сутки. Так как у рыцаря не было подсвечника, он набрал множество камней и обложил ими свечу, чтобы она не упала.

При этих словах пирующие разразились громким смехом и стали указывать на свечу, стоявшую на столе подле Раньеро, – совершенно такую, как описывал шут. Раньеро кровь бросилась в голову: эту свечу он за несколько часов перед тем зажёг у Гроба Господня и не мог решиться её погасить.

– Когда апостол Пётр увидел эту свечу, – продолжал шут, – ему стало понятно, чему так радуется Господь, но вместе с тем он немного пожалел Его. «Так, так, – произнёс он, – это тот рыцарь, который сегодня утром первым вслед за герцогом Бульонским взобрался на стены Иерусалима, а вечером прежде всех других зажёг свою свечу у святого Гроба?»

«Да, это он, – подтвердил Господь, – и, как видишь, свеча горит у него до сих пор».

Шут говорил теперь очень быстро, временами поглядывая на Раньеро.

– И всё же апостол Пётр не мог подавить в себе некоторого чувства жалости к Господу.

«Неужели Ты не понимаешь, – сказал он, – ради чего горит у него эта свеча? Ты, верно, думаешь, что, глядя на неё, он вспоминает Твои страдания и Твою смерть на кресте? Ничуть не бывало! Он думает только о почестях, которые стяжал, когда был признан самым храбрым воином в войске Готфрида».

При этих словах все гости Раньеро расхохотались. Раньеро был очень зол, но, боясь показаться смешным, тоже заставил себя рассмеяться.

– Но Господь возразил апостолу Петру, – продолжал шут свой рассказ. – «Разве ты не видишь, как он оберегает свечу? – спросил Он. – Всякий раз, как кто-нибудь поднимет полу шатра, он заслоняет пламя рукой, боясь, что ветер его задует. И постоянно отгоняет мотыльков, летающих вокруг свечи и угрожающих погасить пламя».

Смех стал ещё сильнее, ибо всё, что рассказывал шут, было чистой правдой. Раньеро с трудом владел собою. Ему казалось, он не выдержит, если кто-нибудь вздумает смеяться над священным пламенем его свечи.

– Но апостол Пётр всё ещё смотрел недоверчиво, – говорил шут. – Он спросил Господа, да знает ли Он этого рыцаря? Не из тех ведь он, которые часто ходят к обедне или преклоняют колена для молитвы. Но Господь неколебимо стоял на своём. «Пётр, Пётр! – торжественно проговорил он. – Помяни Моё Слово: этот рыцарь будет набожнее Готфрида! Где источник кротости и благочестия, как не в Гробе Моём? Ты увидишь, как Раньеро ди Раниери будет приходить на помощь вдовам и несчастным узникам. Ты увидишь, как он будет ходить за больными и утешать сокрушённых сердцем, подобно тому, как теперь он охраняет священное пламя своей свечи».

Раздался громкий хохот. Всем, знавшим характер и образ жизни Раньеро, этот рассказ показался необыкновенно забавным. Но сам он больше не в силах был выносить и эти шутки, и этот смех. Он вскочил, чтобы расправиться с шутом, но при этом так сильно толкнул стол – точнее, дверь, положенную на неустойчивые подпорки, – что он покачнулся, и свеча опрокинулась. Тут все поняли, насколько для Раньеро было важно, чтобы свеча оставалась горящей. Он подавил свой гнев и, прежде чем броситься на шута, поднял свечу и снова зажёг её. Между тем шут уже исчез, и Раньеро понял, что гнаться за ним среди ночного мрака было бы бесполезно. «Поймаю его как-нибудь в другой раз», – подумал он и вернулся на своё место.

Гости же его, насмеявшись досыта, решили продолжить занятный разговор.

– Одно, во всяком случае, несомненно, Раньеро, – сказал кто-то из них, – на этот раз ты не сможешь послать Мадонне во Флоренцию самое драгоценное из того, что ты добыл в бою.

– Почему? – спросил Раньеро.

– Да по той простой причине, – отвечал рыцарь, – что самое драгоценное из твоей добычи – это пламя свечи, зажжённой тобой пред лицом всего войска в храме Гроба Господня. А его послать во Флоренцию ты, конечно, не сможешь.

Снова посыпались шутки, и снова в душе Раньеро поднялась волна гнева. Он готов был на всё, лишь бы положить конец этому смеху. А потому подозвал к себе старого оруженосца и сказал ему:

– Собирайся в долгий путь, Джованни! Завтра ты отправишься во Флоренцию с этим священным пламенем.

Но оруженосец ответил резким отказом.

– За такое дело я не возьмусь, – решительно заявил он. – Как это возможно – ехать во Флоренцию с зажжённой свечой? Она погаснет раньше, чем я успею покинуть лагерь.

Раньеро опросил одного за другим всех своих людей. И от всех получил один и тот же ответ. Впрочем, казалось, они не принимали всерьёз его приказание.

И всякий раз, когда звучал очередной отказ, рыцари, пировавшие у Раньеро, смеялись всё громче и громче, а Раньеро горячился всё сильнее и сильнее. Наконец он потерял терпение и вскричал:

– Это пламя всё-таки будет во Флоренции! И если никто не хочет отвезти его, я сделаю это сам.

– Подумай, прежде чем давать такой обет! – остерёг его один из рыцарей. – Ты упустишь из рук княжество!

– Клянусь вам, я доставлю это пламя во Флоренцию! – воскликнул Раньеро. – Я сделаю то, что никто из вас не хочет взять на себя!

Старый оруженосец стал оправдываться:

– Господин, для тебя – это совсем другое дело. Ты можешь взять с собой большую свиту, меня же ты хотел послать одного.

Раньеро окончательно вышел из себя.

– Я тоже поеду один, – не долго думая, проговорил он.

Раньеро добился своего: все перестали смеяться и сидели, объятые страхом, с изумлением глядя на него.

– Почему вы больше не смеётесь? – язвительно спросил Раньеро. – Ведь для храброго человека весь этот путь до Флоренции – просто детская игра.

На следующее утро солнце ещё не успело взойти, а Раньеро уже сел на коня. Он был в полном рыцарском одеянии. Поверх его он накинул грубый плащ пилигрима, чтобы железная броня не слишком раскалялась от солнечных лучей. Вооружённый мечом и секирой, он медленно ехал между длинными рядами шатров. В руке он держал горящую свечу, а к седлу были привязаны два пучка больших восковых свечей, чтобы постоянно поддерживать пламя.

Туман, поднявшийся из глубоких долин вокруг Иерусалима, ещё не успел рассеяться, и Раньеро ехал будто в белой мгле.

Весь лагерь спал, и Раньеро легко миновал сторожевые посты. Никто его не окликнул, ибо в густом тумане ничего нельзя было разглядеть, дорога же была покрыта толстым слоем пыли, заглушавшим стук конских копыт.

Скоро Раньеро оставил позади себя лагерь крестоносцев и свернул в сторону Яффы. Теперь дорога стала лучше, но он всё равно двигался медленно, боясь как бы ни погасла свеча. Среди густого тумана та горела слабо, каким-то красноватым трепещущим пламенем. То и дело большие насекомые налетали на свечу и задевали пламя своими крыльями. Раньеро всё время приходилось оберегать свечу, но он был в прекрасном расположении духа и по-прежнему думал, что задача, которую он на себя взял, так легка, что её мог бы выполнить и ребёнок.

Между тем конь устал от медленного шага и припустил рысью. Пламя начало колебаться от ветра. Раньеро пытался укрыть его рукой и плащом, но тщетно. Он видел, что оно вот-вот погаснет.

Однако Раньеро не собирался сдаваться. Он остановил коня и некоторое время сидел неподвижно, о чём-то размышляя. Наконец соскочил с седла и сел на коня задом, чтоб своим телом защищать свечу от ветра. Так ему удалось сохранить её горящей, но теперь он убедился: его путешествие будет гораздо труднее, чем он предполагал.

Когда Раньеро спустился с гор, окружающих Иерусалим, туман растаял. Он ехал теперь по совершенно пустынной местности. Ни людей, ни построек, ни зелёных деревьев, ни какой-либо растительности – одни лишь голые холмы.

И тут на Раньеро напали разбойники. Это были бродяги, следовавшие за войском и жившие разбоем и грабежом. Они прятались в засаде за холмом, и Раньеро, ехавший задом, заметил их лишь тогда, когда они, размахивая мечами, окружили его.

Их было двенадцать. Вид у них был жалкий, лошади под ними – плохие.

Раньеро не составило бы никакого труда пробиться сквозь эту ватагу и умчаться прочь. Но тогда пришлось бы бросить свечу. А после гордых слов, произнесённых им прошлой ночью, ему не так-то легко было отказаться от своего замысла. Оставалось одно – вступить в переговоры с разбойниками. Раньеро сказал: так как он хорошо вооружён и едет на хорошем коне, им трудно было бы одолеть его, если бы он стал защищаться. Но он связан обетом и отдаст им без боя всё, что они хотят, если только они обещают не гасить его свечу.

Разбойники готовились к жестокой схватке и очень обрадовались неожиданному предложению. Они забрали у Раньеро и доспехи, и коня, и оружие, и деньги, оставив ему лишь грубый плащ и оба пучка свечей. При этом они честно сдержали своё обещание и не погасили зажжённой свечи.

Один из разбойников вскочил на коня Раньеро. Поняв, какой это славный конь, он как будто почувствовал некоторое сострадание к рыцарю и крикнул ему:

– Послушай, мы не будем слишком уж жестоки к христианину! Можешь взять себе мою старую лошадь.

Это была несчастная кляча, она двигалась так вяло и медленно, словно все суставы её давным-давно одеревенели от старости.

Когда разбойники скрылись из виду и Раньеро сел на этого жалкого коня, у него мелькнула мысль: «Меня, должно быть, околдовало это пламя. Из-за него я выгляжу теперь, как какой-то оборванец».

Он понимал, что было бы разумней повернуть назад, так как его замысел действительно неосуществим. Но им овладело такое страстное желание выполнить обет, что противостоять ему он был не в силах.

Раньеро двинулся дальше. Его окружали всё те же голые, лишённые растительности жёлтые высоты.

Спустя некоторое время ему встретился молодой пастух, пасший нескольких овец. Раньеро увидел, что они пасутся на голой земле, и он подумал с удивлением: «Неужели они едят песок?»

Вероятно, у пастуха было прежде большое стадо, отнятое у него крестоносцами. Когда он увидел едущего верхом одинокого христианина, ему захотелось выместить на нём свою злость и отчаяние.

Размахивая посохом, он бросился на Раньеро, пытаясь выбить свечу у него из рук. Что оставалось делать Раньеро? Обороняться от пастуха он не мог и лишь крепче прижал к себе свечу, чтобы защитить её. Пастух снова взмахнул посохом и… застыл в изумлении. Он увидел, что плащ на Раньеро загорелся, но тот даже не пытается тушить огонь, боясь, что удар посохом собьёт трепещущее пламя свечи. Пастуху стало совестно. Он долго шёл следом за этим странным всадником, а когда дорога вдруг превратилась в узкую ленту, петляющую между двумя пропастями, он приблизился к нему и помог миновать опасное место.

Наверное, пастух принял его за святого, исполняющего свой обет, подумал Раньеро и улыбнулся.

Под вечер Раньеро начали встречаться люди. Ещё ночью весть о падении Иерусалима разлетелась по всему побережью, и тотчас же множество народа направилось в святой город. Тут были и пилигримы, долгие годы мечтавшие попасть в Иерусалим, и вновь прибывшие войска крестоносцев, и главным образом – купцы, спешившие туда с обозами съестных припасов.

При виде Раньеро, сидевшего на лошади задом наперёд, с зажжённой свечой в руке, послышались крики:

– Сумасшедший, сумасшедший!

Большей частью то были итальянцы, и, видимо, потому, что крики эти звучали на его родном языке, они показались ему ещё более оскорбительными.

Раньеро, так хорошо владевший собой в течение всего этого дня, внезапно соскочил с лошади и своими могучими кулаками стал наносить удары направо и налево. Его обидчики быстро убедились, как тяжелы эти удары, и обратились в бегство. Раньеро остался один на дороге.

Теперь он снова пришёл в себя.

– Поистине правы были те, что звали тебя безумным, – сказал он, ища глазами свечу, так как на мгновение забыл о ней. Наконец он увидел, что она скатилась с дороги в яму и погасла. Но совсем рядом с ней, на кочке, покрытой сухой травой, Раньеро заметил огонь и понял, что счастье не оставило его: прежде чем погаснуть, свеча зажгла траву.

«Плачевно могли бы кончиться мои труды», – подумал он, зажигая свечу и снова садясь в седло. Он чувствовал себя совершенно подавленным. Не слишком-то вероятным представлялся ему теперь успех его дела.

К вечеру Раньеро прибыл в Рамле и подъехал к тому месту, где обыкновенно останавливались на ночлег караваны. Собственно, это был большой двор, вокруг которого были устроены стойла. Здесь путешественники на ночь привязывали лошадей, да и сами укладывались рядом, потому что комнат тут не было.

Народу набралось много, но хозяин всё-таки нашёл место для Раньеро и его лошади. Вдобавок он дал корму коню и угостил ужином всадника.

Увидев, как хорошо к нему относятся, Раньеро подумал: «Возможно, разбойники оказали мне услугу, отняв у меня моего коня и мои доспехи. Мне, наверное, легче будет путешествовать со своей ношей по этой стране, если меня будут принимать за сумасшедшего».

Поставив лошадь в стойло, Раньеро со свечой в руках присел на связку соломы. Он решил бодрствовать всю ночь. Но стоило ему сесть, как он тут же задремал. Страшно усталый, он растянулся во сне во весь свой рост и проспал до самого утра.

Проснувшись, Раньеро не увидел возле себя ни пламени, ни свечи. Он стал искать свечу в соломе, но не находил её.

«Кто-нибудь взял у меня свечу и погасил», – решил он, стараясь уверить себя, будто он даже рад этому: не нужно теперь выполнять невыполнимое – его путешествие закончилось.

Но вместе с тем он почувствовал какую-то тоскливую пустоту. Никогда ещё он так страстно не желал исполнить задуманное, как теперь.

Раньеро вывел лошадь, вычистил её и оседлал. Когда он был совсем готов выехать со двора, хозяин караван-сарая подошёл к нему с зажжённой свечой и сказал на языке франков:

– Мне пришлось взять у тебя вчера твою свечу, так как ты заснул. Но вот – я тебе её возвращаю.

Раньеро, притворяясь равнодушным, проговорил:

– Ты хорошо сделал, что погасил её.

– Я не гасил её, – возразил хозяин. – Когда ты приехал, я заметил, что свеча у тебя зажжена. Ну я и подумал: для тебя важно, чтоб она продолжала гореть. Если ты посмотришь, насколько она уменьшилась, то поймёшь, что она горела всю ночь.

Раньеро просиял от радости. Он горячо поблагодарил хозяина и в самом прекрасном расположении духа поехал дальше.

Покидая Иерусалим, Раньеро предполагал добираться из Яффы до Италии морем. Но когда разбойники отняли у него деньги, он решил ехать по суше.

Долгое это было странствование. Из Яффы он направился к северу, держась берегов Сирии. Далее путь его шёл на запад, вдоль Малоазиатского полуострова. Затем опять к северу – до самого Константинополя. Отсюда ему предстоял продолжительный путь до Флоренции.

Всё это время Раньеро жил благочестивыми подаяниями. Чаще всего с ним делились своим хлебом пилигримы, во множестве устремившиеся теперь в Иерусалим.

Хотя Раньеро ехал почти всегда один, дни не казались ему долгими и однообразными. Ему всё время приходилось охранять пламя свечи, за которое он никогда не мог быть спокойным. Стоило подуть ветру, упасть дождевой капле – и оно могло невозвратно погибнуть.

Раньеро ехал пустынными дорогами и думал только о том, как бы сберечь священное пламя. И однажды ему вдруг пришло в голову, что когда-то он уже наблюдал нечто подобное. Когда-то он видел человека, который оберегал что-то столь же непрочное, как пламя свечи.

Вначале это воспоминание было таким смутным, что он спросил себя: не во сне ли ему это привиделось.

Но по мере того как Раньеро продвигался всё дальше и дальше на своём одиноком пути, он всё больше утверждался в мысли: нечто подобное уже случалось с ним когда-то в минувшие дни.

«Как будто всю свою жизнь я не думал ни о чём другом», – мелькало у него в голове.

Однажды Раньеро въехал в какой-то город. Был вечер, и женщины стояли в дверях, поджидая своих мужей. Среди них Раньеро увидел одну – высокую, стройную, с печальными глазами. Она напомнила ему Франческу дель Уберти.

И в ту же минуту Раньеро понял, о чём ему вспоминалось всё это время. Он подумал: для Франчески её любовь была, наверное, тем же, чем для него пламя свечи. Эту любовь она хотела навсегда сохранить неугасимой, постоянно опасаясь, что он, Раньеро, потушит её пламя. Эта мысль сначала удивила его, но, размышляя, он всё более и более убеждался – именно так и было. Впервые начал он понимать, почему Франческа ушла от него. Впервые осознал он, что не воинскими подвигами может он её вернуть.

Раньеро приближался к цели своего путешествия очень медленно. И одной из причин этого было то, что в плохую погоду он просто сидел в каком-нибудь караван-сарае и оберегал священное пламя. Это были очень тяжёлые дни.

Однажды, когда Раньеро ехал по горе Ливан, он заметил, что приближается буря. Его окружали тогда лишь горные ущелья и обрывы и не было поблизости никакого человеческого жилья. Но ему повезло: на гребне одного утёса он заметил могилу сарацинского святого. Это было небольшое четырёхугольное каменное строение со сводчатой крышей. Раньеро подумал, ему всего лучше будет укрыться здесь.

Едва он успел ступить под своды, как разразилась снежная буря. Она бушевала целых два дня и принесла с собой такой страшный холод, что Раньеро чуть не замёрз.

Он знал, что на горе можно найти много сучьев и хвороста, их было бы нетрудно собрать и развести огонь. Но пламя свечи, которое он нёс, он считал настолько священным, что хотел зажечь им только свечу пред алтарём Пресвятой Девы, и ничего более.

Непогода всё усиливалась, и наконец он услышал гром и увидел молнии, бороздившие небо.

И вот одна молния ударила в гору, совсем рядом с могилой сарацинского святого, и зажгла дерево. Так Раньеро смог развести костёр, не прикасаясь к священному огню.

Когда Раньеро проезжал по пустынной гористой местности в Киликии, свеча его почти догорела. Свечи, взятые им из Иерусалима, давным-давно были сожжены, но до сих пор он кое-как выходил из затруднения: время от времени ему встречались паломники, у которых он выпрашивал новые свечи.

Но теперь его запас истощился, и он думал, что настаёт конец его странствованию.

Когда свеча почти совсем догорела, так что пламя жгло ему руку, он соскочил с лошади, набрал сучьев и сухой травы и зажёг их последним остатком пламени. Но на этой безлесной горе было нечем поддерживать огонь, и он должен был скоро потухнуть.

Раньеро сидел и сокрушался о том, что святое пламя вот-вот погаснет, как вдруг он услышал на дороге пение и увидел процессию паломников, которая взбиралась на гору со свечами в руках.

Процессия направлялась в пещеру, где жил когда-то святой угодник, и Раньеро последовал за ней. Между паломниками была одна старая женщина, которой трудно было идти, и Раньеро помог ей подняться на гору.

Когда она стала потом благодарить его, он знаком попросил у неё свечу. Женщина с радостью выполнила его просьбу, и многие другие паломники тоже подарили ему свои свечи.

Он потушил их, поспешно сбежал вниз по тропинке и зажёг одну из свечей уже потухавшим было огнём, зажжённым священным пламенем.

Как-то раз в очень знойный полдень Раньеро лёг вздремнуть в кустах. Он заснул крепким сном, а свеча стояла возле него между двух камней. Спустя некоторое время пошёл дождь и шёл довольно долго, но Раньеро не просыпался. Когда же он наконец проснулся, земля вокруг него была мокрая, и он не сразу решился взглянуть на свечу, боясь, что она погасла.

Но свеча горела под дождём тихим и ровным светом, и Раньеро увидел: над пламенем летали и трепетали крылышками две маленькие птички. Держась клювами, они распростёрли крылья, чтобы защитить пламя свечи от дождя.

Раньеро тотчас же снял с себя капюшон и повесил его над свечой. Затем он протянул руку к птичкам: ему захотелось их приласкать. И ни та, ни другая не улетели от него.

Поражённый тем, что птицы не испугались его, Раньеро подумал: «Они знают, что нет у меня иной мысли, как охранять самую хрупкую на свете вещь. Оттого-то они меня и не боятся».

Недалеко от Никеи ему повстречались рыцари из западных стран, шедшие с вспомогательными отрядами в Святую Землю. Среди них был и Роберт Тайльфер, странствующий рыцарь и трубадур.

Завидев Раньеро, в рваном плаще и со свечой в руке, воины начали кричать:

– Сумасшедший, сумасшедший!

Но Роберт заставил их замолчать и обратился к страннику:

– Давно ли ты путешествуешь таким образом?

– Я еду так от самого Иерусалима! – отвечал Раньеро.

– Много ли раз гасла дорогой твоя свеча?

– Моя свеча горит всё тем же пламенем, которое я вывез из Иерусалима, – проговорил Раньеро.

Тогда Роберт Тайльфер сказал ему:

– Я тоже один из тех, что несут с собой пламя, и я хотел бы, чтоб оно горело вечно. Может быть, ты, несущий горящую свечу из самого Иерусалима, скажешь мне, что надо делать, чтобы моё пламя не погасло?

И Раньеро ответил:

– Рыцарь, это тяжёлый труд, хотя он и кажется очень простым. Я не посоветовал бы вам браться за него, ибо этот слабый огонёк потребует от вас, чтоб вы забыли обо всём, кроме него. Он не позволит вам иметь возлюбленную, если у вас явится желание любить, и ради этого пламени вы не решитесь сесть за стакан вина. Ни о чём другом вы не должны думать, кроме этого пламени, и никакой иной радости не должно быть для вас. Но главное, что заставляет меня отговаривать вас от такого странствия, это то, что ни на одно мгновение вы не будете чувствовать себя спокойным: через сколько бы опасностей вы ни пронесли пламя невредимым, нельзя быть уверенным, что в следующую минуту вы не лишитесь его.

Но Роберт Тайльфер гордо поднял голову и ответил:

– То, что ты сделал для пламени своей свечи, то я сумею сделать для моей.

Раньеро прибыл в Италию. Однажды он ехал в горах глухой тропинкой. Какая-то женщина побежала за ним вдогонку и стала просить у него огня от его свечи.

– У меня огонь погас, – говорила она, – мои дети голодны. Дай мне огня, чтоб я могла затопить печь и испечь им хлеба!

Она протянула руку за свечой, но Раньеро отвёл свечу от её руки: он не хотел, чтобы этим пламенем было зажжено что бы то ни было, кроме свечи пред алтарём Пресвятой Девы.

Тогда женщина сказала ему:

– Дай мне огня, пилигрим, ибо жизнь моих детей – это пламя, которое мне предназначено поддерживать! – И эти слова заставили Раньеро позволить ей зажечь фитиль в её лампаде от его свечи.

Спустя несколько часов Раньеро въезжал в какой-то городок, лежавший высоко в горах. Там было очень холодно. Молодой крестьянин, стоявший у дороги, увидел бедного всадника в рваном плаще. Он быстро скинул с себя свою коротенькую епанчу и набросил её на Раньеро. Но епанча упала на свечу и погасила пламя.

Раньеро вспомнил тогда о женщине, попросившей у него огня. Он возвратился к ней и снова зажёг свою свечу святым пламенем.

Готовясь ехать дальше, он сказал:

– Ты говоришь, что пламя, которое ты должна охранять, это жизнь твоих детей. Можешь ли ты сказать мне, как называется то пламя, которое я везу из далёких стран?

– Где ты зажёг своё пламя? – спросила женщина.

– У святого Гроба Господня, – отвечал Раньеро.

– Тогда не может быть у твоего пламени иного имени, как «кротость» и «любовь к людям», – сказала женщина.

Раньеро засмеялся, услышав её ответ. Ему казалось, что для таких добродетелей он слишком неподходящий человек.

Теперь дорога Раньеро шла среди прелестных голубых холмов. Он чувствовал, что находится недалеко от Флоренции.

Он думал о том, что теперь уже скоро освободится от свечи. Он вспоминал свой шатёр в Иерусалиме, полный военной добычи, вспоминал о храбрых воинах, которых оставил в Палестине и которые обрадуются, когда он вернётся опять к военному ремеслу и поведёт их к победам.

Но тут Раньеро заметил, что, думая об этом, он не испытывает никакой радости и что мысли его принимают совсем иное направление.

Впервые понял Раньеро, что он уже не тот, каким выехал из Иерусалима. Это странствие с пламенем свечи заставило его сблизиться с теми, кто миролюбив, благоразумен и милосерден, и внушило ему отвращение к людям жестоким и воинственным.

Он с радостью думал о тех, кто мирно трудится у домашнего очага, и о том, как ему будет приятно вернуться в свою старую мастерскую во Флоренции и работать над прекрасными и изящными изделиями.

«Поистине это пламя преобразило меня, – подумал он. – Мне кажется, оно сделало меня совсем другим человеком».

Был последний день перед Пасхой, когда Раньеро въехал во Флоренцию.

Едва проехал он городские ворота, сидя на лошади задом наперёд, со спущенным на лицо капюшоном и с зажжённой свечой в руке, как с мостовой поднялся нищий и закричал обычное:

– Сумасшедший, сумасшедший!

При этом крике из ворот одного дома выбежал уличный мальчишка, вскочил на ноги шалопай, целый день лежавший и смотревший в небо, и оба они начали вторить нищему:

– Сумасшедший, сумасшедший!

Эти трое шумели так, что взбудоражили всех мальчишек на этой улице. Они высыпали из всех углов и щелей, увидели Раньеро в рваном плаще и на жалкой кляче и тотчас же принялись кричать:

– Сумасшедший, сумасшедший!

Но Раньеро уже привык к этому. Он молча ехал по улице, не обращая внимания на крикунов. Однако они не удовольствовались криками. Один из них подпрыгнул и попробовал задуть свечу.

Раньеро поднял свечу высоко над собой и постарался заставить лошадь прибавить ходу, чтоб скрыться от мальчишек. Но они не отставали от него и всячески старались потушить свечу.

Чем больше усилий прилагал Раньеро, чтобы уберечь от мальчишек пламя, тем больше это их раззадоривало. Они вскакивали на плечи друг к другу, надували щёки и дули изо всех сил, бросали шапками в свечу. И только потому, что их было так много и они мешали друг другу, им не удавалось погасить пламя.

Всех забавляло то, что происходило на улице. Из окон высовывались люди и смеялись. Безумец, защищавший свою свечу, ни в ком не вызывал сострадания.

Зазвонили колокола, люди потянулись в церковь, но по пути останавливались, чтобы поглазеть на эту потеху.

Чтобы защитить пламя, Раньеро во весь свой рост встал в седле. Вид у него был страшный, даже пугающий. Капюшон упал назад и открыл лицо, исхудалое и бледное, будто лик мученика. Он крепко сжимал в руках свечу, стараясь поднять её как можно выше.

На улице началась страшная толкотня. Даже взрослые включились в игру. Все старались во что бы то ни стало потушить свечу: женщины махали своими головными платками, а мужчины бросали в неё свои береты.

В это время Раньеро проезжал мимо одного дома с балконом. На балконе стояла женщина. Она перегнулась через перила, выхватила у него свечу и скрылась с нею в доме.

Раздался оглушительный хохот, а Раньеро покачнулся в седле и упал на мостовую.

Улица тотчас опустела: никто не захотел позаботиться об упавшем. Только его лошадь осталась возле него.

Как только толпа рассеялась, Франческа дель Уберти вышла из своего дома, держа в руке горящую свечу. Она все ещё была очень красива, черты лица её были нежны, глаза серьёзны и глубоки.

Она подошла к Раньеро и склонилась над ним. Он лежал без сознания, но, когда свет от свечи упал на его лицо, он пошевельнулся и вздохнул. Казалось, он всецело пребывал во власти святого пламени. Когда Франческа увидела, что он пришёл в себя, она сказала:

– Вот твоя свеча. Я выхватила её у тебя, потому что видела, как сильно хочешь ты сохранить её горящей. Я не могла придумать ничего другого, чтобы помочь тебе.

Раньеро, упав, сильно расшибся. Но ничто не могло остановить его. Он с трудом поднялся, сделал несколько шагов и, пошатнувшись, едва удержался на ногах. Тогда он попытался сесть на лошадь. Франческа помогла ему.

– Куда ты собираешься ехать? – спросила она, когда он уселся в седло.

– В собор, – отвечал он.

– Так я провожу тебя, – проговорила она. – Я как раз иду к обедне. – Она взяла лошадь за повод и повела её.

Франческа сразу узнала Раньеро. Но Раньеро не понял, кто она, потому что даже не взглянул на неё. Его взор был прикован к пламени свечи.

Всю дорогу они молчали. Раньеро думал только о пламени, о том, чтобы сохранить его в эти последние мгновения. Франческа же не могла говорить, потому что боялась того, что пришло ей в голову. Её не покидала мысль, что Раньеро вернулся на родину безумным. Она предпочитала не говорить с ним, чтобы окончательно не убедиться в этом.

Спустя немного Раньеро услышал, что кто-то возле него плачет. Он оглянулся и только теперь заметил, что это Франческа дель Уберти идёт с ним рядом и что это она плачет. Но Раньеро лишь бросил на неё беглый взгляд и ничего ей не сказал. Свеча. Это единственное, о чём он мог думать.

Раньеро попросил подвести его к ризнице. Там он сошёл с лошади и поблагодарил Франческу за помощь, но при этом смотрел не на неё, а на свечу. Один вступил он в ризницу к священникам.

Франческа вошла в храм. Был вечер страстной субботы, и все свечи в храме стояли незажжённые в знак печали. Франческе казалось, что пламя надежды, горевшей в её сердце, теперь тоже погасло.

Храм имел очень торжественный вид. Пред алтарём стояло множество священников. Каноники были в полном сборе на хорах, а на самом высоком месте восседал епископ.

Немного погодя, Франческа заметила, что среди священников началось какое-то движение. Почти все, кто не обязан был присутствовать при богослужении, поднялись и направились в ризницу. Потом удалился и епископ.

Когда служба кончилась, на хорах показался священник и обратился к народу. Он объявил, что Раньеро ди Раниери прибыл из Иерусалима во Флоренцию со священным огнём от Гроба Господня. Священник рассказал обо всём, что рыцарь претерпел на своём пути. Он восхвалял его и превозносил.

Поражённые изумлением, люди сидели и молча слушали. Никогда ещё Франческа не переживала таких сладостных минут. «О Боже! – думала она. – Такого счастья мне не перенести!»

Она ловила каждое слово священника, и слёзы струились из её глаз.

Священник говорил долго и красноречиво. Под конец он громким голосом проговорил:

– Иным может, конечно, показаться, что это совсем просто – привезти во Флоренцию горящую свечу. Но я говорю вам: молите Бога, чтобы он даровал Флоренции побольше тех, кто готов нести бессмертный огонь, ибо тогда она сделается великим городом и будет прославляема пред другими городами!

Когда священник кончил свою проповедь, главные врата собора распахнулись, и в храм вступила наскоро составленная процессия. Тут были настоятели, монахи и священники, и все они двинулись через средний проход к алтарю. Самым последним шёл епископ, а возле него Раньеро в том самом плаще, который был на нём во время его странствования.

Но едва Раньеро переступил порог храма, с одной из скамей поднялся старик и пошёл к нему навстречу. То был Оддо, отец подмастерья, работавшего когда-то у Раньеро и повесившегося из-за него.

Подойдя к епископу и Раньеро, старик низко поклонился. Потом заговорил громким голосом, чтобы все в храме услышали его:

– Великое это событие для Флоренции, что Раньеро привёз священный огонь из Иерусалима. Никогда у нас ни о чём подобном и не слыхивали. Многие, может, осмелятся даже сказать, что это невероятно. Поэтому я и прошу: пусть Раньеро оповестит весь народ о том, какие доказательства и каких свидетелей он имеет в подтверждение того, что это действительно огонь, зажжённый в Иерусалиме.

Когда Раньеро услышал эти слова, он сказал:

– Боже милостивый! Откуда мне взять свидетелей? Я весь путь совершил один. Пусть явятся сюда дебри и пустыни, чтобы свидетельствовать обо мне!

– Раньеро – честный рыцарь, – произнёс епископ. – Мы верим ему на слово.

– Раньеро сам должен был бы знать, что здесь могут возникнуть сомнения, – продолжал Оддо. – Наверное, он ехал всё-таки не один. Его слуги могут свидетельствовать о нём.

Тогда из толпы поспешно выступила Франческа дель Уберти и подошла к Раньеро.

– Зачем нам свидетели? – сказала она. – Все женщины Флоренции готовы поклясться, что Раньеро говорит правду.

Раньеро улыбнулся, и лицо его на мгновение просветлело. Но затем он снова устремил свой взор и свои мысли к пламени свечи.

Великое волнение началось в храме. Некоторые говорили: Раньеро не смеет зажигать свечу на алтаре, пока не докажет своей правоты. К ним присоединились многие из его старых врагов.

Тогда поднялся со своего места Джакопо дель Уберти и заступился за Раньеро.

– Я думаю, всем здесь известно, – сказал он, – что между мной и моим зятем не было чрезмерной приязни, но теперь и я, и мои сыновья готовы за него поручиться. Мы верим, что он совершил свой подвиг, и знаем, что тот, кто смог выполнить такой обет, – мудрый и благородный человек, и мы с радостью примем его в свою среду.

Но Оддо и многие другие не хотели, чтобы Раньеро вкусил счастья, которого он так добивался – зажечь огонь пред алтарём Мадонны. Они сбились в кружок, и было видно, что от своих требований они не отступят.

Раньеро понимал: если произойдёт столкновение, они прежде всего постараются потушить пламя. Не отрывая взгляда от своих противников, он как можно выше поднял свечу.

На лице его застыло выражение страшной усталости и глубокого отчаяния. Видно было, что он твёрдо решил бороться до последних сил, хотя и предвидел своё поражение.

Слова Оддо потрясли его. Он знал: раз сомнение пробудилось, оно будет распространяться и расти. Ему казалось, что Оддо уже погасил, и погасил навеки, его священное пламя.

Маленькая птичка впорхнула в храм через широкие, настежь раскрытые двери. Она полетела прямо на свечу Раньеро. Он не успел опустить её, птичка задела свечу крылом и погасила.

У Раньеро сердце упало, и слёзы брызнули из глаз. Но в первую минуту он почувствовал даже облегчение: это всё-таки лучше, чем если бы пламя погасили люди.

Птичка летала по храму, кидаясь то туда, то сюда, как это бывает с птицами, когда они попадут в закрытое помещение.

Но вдруг храм огласился громкими криками:

– Птичка горит! Священный огонь зажёг её крылья!

Маленькая птица жалобно пищала. Несколько минут она, словно порхающее пламя, кружилась под высокими сводами хоров. Потом быстро опустилась и упала на алтарь Мадонны. Она была мертва.

Но в тот самый миг, как птичка упала на алтарь, Раньеро был уже там. Он пробился сквозь толпу – ничто не могло остановить его – и пламенем, пожиравшим крылышки птички, зажёг свечу пред алтарём Мадонны.

Тогда епископ простёр к нему свой посох и возгласил:

– Так хочет Бог! Бог стал свидетелем Раньеро!

И все люди в храме, и друзья Раньеро, и недруги – все перестали сомневаться и недоумевать. Воодушевлённые чудом Божием, все они восклицали:

– Так хочет Бог! Бог – свидетель Раньеро!

А Раньеро, остаётся теперь сказать, до конца дней своих наслаждался великим счастьем, был мудр, заботлив и милосерден. Но флорентийцы называли его теперь сумасшедший Раньеро – в память о том, что когда-то они сочли его сумасшедшим. Раньеро положил начало благородному роду, принявшему имя Пацци, – по-русски это слово означает: «сумасшедший», – которое он носит и поныне.

Следует ещё упомянуть, что во Флоренции вошло в обычай устраивать каждый год в страстную субботу особое торжество в память возвращения Раньеро на родину со священным огнём. Тогда по собору пускали летать искусственную зажжённую птичку.

Многие полагают, что для носителей священного огня, живших во Флоренции и сделавших её одним из самых прекрасных городов мира, Раньеро стал образцом для подражания. У него они учились жертвовать собой, страдать и терпеть.

Но об этом мы предпочитаем здесь не говорить, ибо всего того, что было совершено благодаря огню, исходившему в те мрачные времена из Иерусалима, невозможно ни исчислить, ни измерить.

Герб рода Пацци